Press "Enter" to skip to content

Владимир Набоков

22 апреля исполнилось 120 лет со дня рождения Владимира Набокова.

Влади́мир Влади́мирович Набо́ков (публиковался также под псевдонимом Влади́мир Си́рин; 10 [22] апреля 1899, Санкт-Петербург – 2 июля 1977, Монтрё) — русский и американский писатель, поэт, переводчик, литературовед и энтомолог. Писал на английском, русском и  французском и языках. 

Произведения Набокова характеризуются сложной литературной техникой, глубоким анализом эмоционального состояния персонажей в сочетании с непредсказуемым сюжетом. Многогранное творческое наследие писателя охватывает все литературные роды и жанры (поэтическую лирику, драматургию, критику, эссеистику), однако с наибольшей силой и яркостью его талант реализовался в жанре романа. Знаковыми образцами творчества Набокова являются романы «Машенька», «Защита Лужина», «Приглашение на казнь», «Дар», «Лолита» (последний неоднократно экранизирован).

Набоков много лет преподавал русскую и мировую литературу (в частности, много лет в Корне́ле -Cornell University).

Он серьёзно увлекался шахматами: был достаточно сильным игроком, опубликовал ряд интересных шахматных задач.

Всю свою жизнь Набоков профессионально занимался энтомологией. Многие годы был куратором коллекции бабочек в Музее сравнительной зоологии Гарвардского университета.  Бабочки упоминаются в произведениях писателя более 570 раз.

О себе:

Я американский писатель, рождённый в России, получивший образование в Англии, где я изучал французскую литературу перед тем, как на пятнадцать лет переселился в Германию.

Моя голова разговаривает по-английски, моё сердце — по-русски, и моё ухо — по-французски.

Я никогда не вернусь, по той простой причине, что вся Россия, которая мне нужна, всегда со мной: литература, язык и мое собственное русское детство. Я никогда не вернусь. Я никогда не сдамся. И в любом случае гротескная тень полицейского государства не будет рассеяна при моей жизни.

Встреча
У Льва был брат Серафим, Серафим был старше и толще его,- впрочем весьма возможно, что за эти девять, нет, позвольте, десять, Боже мой – десять с лишком лет, он похудел, кто его знает,- будет известно через несколько минут. Лев уехал, Серафим остался,- и то и Другое произошло совсем случайно,- и даже, если хотите, именно Лев был скорее левоват. Серафим же, только что окончивший тогда Политехникум, ни о чем, кроме как о своем поприще, не думал, боялся политических сквозняков, странно, странно, странно,- через несколько минут он войдет. Обняться? Сколько лет, сколько зим? Спец. О, эти слова с отъеденными хвостами, точно рыбьи головизны… спец…Утром был телефонный звонок, чужой женский голос по-немецки сообщил: приехал, хотел бы сегодня вечером зайти, завтра уезжает. Неожиданность,- хотя Лев уже знал, что брат в Берлине. У Льва был знакомый, у которого был знакомый, у которого, в свою очередь, был знакомый, служивший в торгпредстве. Командировка, закупает что-нибудь. Он в партии? Десять с лишком лет.Все эти годы они не сносились друг с другом, Серафим ровно ничего не знал о брате. Лев почти ничего не знал о Серафиме. Раза два имя Серафима просквозило в серой, как дымовая завеса, советской газете, которую Лев просматривал в библиотеке. “А поскольку – писал Серафим,- основной предпосылкой индустриализации является укрепление социалистических элементов в нашей экономической системе вообще, коренной сдвиг в деревне выдвигается, как одна из особо существенных и первоочередных текущих задач”.Лев, с простительным запозданием доучившийся в пражском университете (диссертация о славянофильских течениях в русской литературе), теперь искал счастья в Берлине, и все не мог решить, в чем оно, это счастье,- в торговле всякими пустяками, как советовал Лещеев, или в типографской работе, как предлагал Фукс. К слову сказать, Лещеев и Фукс с женами собирались его навестить как раз в этот вечер, было русское Рождество, Лев на последние деньги купил подержанную елочку, ростом в поларшина, пяток малиновых свечек, фунт сухарей, полфунта конфет. Гости обещали позаботиться о водке и вине. Но, как только сделано было ему конспиративное и невероятное сообщение о желании брата повидаться с ним,- Лев поспешил гостей отменить. Лещеевых не оказалось дома,- он передал через прислугу: непредвиденное дело. Конечно, беседа с братом, на юру, сглазу на глаз, будет крайне мучительной, но еще хуже, если… “…Это мой брат, из России”.- “Очень приятно. Ну, что,- скоро они подохнут?”- “То есть кто- они? Я вас не понимаю”. Особенно горяч и нетерпим был Лещеев… Нет, нет, отменить.Теперь, около восьми вечера, он похаживал по своей бедной, но чистенькой комнате, стукаясь то о стол, то о белую грядку тощей кровати,- бедный, но чистенький господин, в черном костюме с лоском, в отложном воротничке, слишком для него широком. У него было безбородое, курносое, простоватое лицо, с маленькими, слегка безумными глазами. Он носил гетры, чтобы скрыть дырки в носках. Недавно он разошелся с женой, которая совершенно неожиданно изменила ему,- и с кем, с кем… с пошляком, с ничтожеством… Он теперь убрал ее портрет,- иначе пришлось бы отвечать на вопросы брата (“Кто это?” “Моя бывшая жена”. “То есть как- бывшая?..”). Убрал он и елку,- выставил ее, с разрешения квартирной хозяйки, на хозяйский балкон,- а то, кто его знает, еще посмеется над эмигрантской чувствительностью. Нечего было покупать. Традиция. Гости, огоньки. Потушите свет, чтобы только она горела. Зеркально играющие глаза госпожи Лещеевой.О чем же говорить с братом? Рассказать вскользь, беззаботно, о приключениях на юге России, в пору Гражданской войны? Шутливо пожаловаться на сегодняшнюю (нестерпимую, задыхающуюся) нищету? Притвориться человеком с широкими взглядами, стоящим выше эмигрантской злобы, понимающим… что понимающим? Что Серафим мог предпочесть моей бедности, моей чистоте – деятельное сотрудничество… с кем, с кем! Или напротив,- нападать, стыдить, спорить, а не то- едко острить: Термин “пятилетка” напоминает мне чем-то конский завод.Он вообразил Серафима, его мясистые пологие плечи, огромные галоши, лужи в саду перед дачей, смерть родителей, начало революции… Никогда не были они особенно дружны,- еще в гимназии у каждого были свои товарищи, свои учителя… Летом семнадцатого года был у Серафима довольно неказистый роман с соседкой по даче, женой присяжного поверенного. Истошные крики присяжного поверенного, мордобой, немолодая, растрепанная женщина с кошачьим лицом, бегущая по аллее, и где-то на заднем плане скандальный звон разбитого стекла. Однажды Серафим, купаясь в реке, чуть не утонул… Вот наиболее яркие воспоминания о нем,- не Бог весть какие. Кажется, что помнишь человека живо, подробно, а подумаешь, и получается так глупо, так скудно, так мелко,- обманчивый фасад, дутые предприятия памяти. А как-никак, родной брат. Он много ел. Он был аккуратен. Что еще. Как-то раз вечером, за чайным столом…Пробило восемь часов. Лев нервно посмотрел в окно. Моросило, расплывались в глазах фонари. Белели остатки мокрого снега вдоль панели. Подогретое Рождество. Напротив с балкона свешивались, вяло трепеща в темноте, бледные бумажные ленты, оставшиеся от немецкого Нового Года. Внезапный звонок с парадной был как электрическая вспышка где-то под ложечкой.Еще крупнее, еще толще, чем прежде. Он делал вид, что страшно запыхался. Он взял Льва за руку. Оба молчали, одинаково осклабясь. Русское ватное пальто с небольшим каракулевым воротником, застегивающимся на крючок, серая заграничная шляпа.- Вот сюда,- сказал Лев.- Снимай. Давай, я сюда положу. Ты сразу нашел?- Унтергрундом,- сказал Серафим, пыхтя.- Ну-ну, вот значит как…С преувеличенным вздохом облегчения он сел в кресло.- Сейчас сделаем чай,- суетливо сказал Лев, возясь со спиртовкой на умывальнике.- Погодка,- сказал Серафим, потирая руки. В действительности было на дворе не холодно.Спирт помещался в медном шаре; если повернуть винт, спирт просачивался в черный желобок. Надо было чуть-чуть выпустить, завинтить опять .и поднести спичку. Загорался мягкий желтоватый огонь, плавал в желобке, постепенно умирал, и тогда следовало открыть кран вторично, и с громким стуком – под чугунной подставкой, где с видом жертвы стоял высокий жестяной чайник с родимым пятном на боку,- вспыхивал уже совсем другой, матово-голубой огонь, зубчатая голубая корона. Как и почему все это происходило. Лев не знал, да этим и не интересовался. Он слепо следовал наставлениям хозяйки. Серафим сперва смотрел на возню со спиртовкой через плечо, поскольку ему это позволяла тучность,- а потом встал, подошел, и некоторое время они говорили о машинке, Серафим объяснил ее устройство и нежно повертел винт,- Ну, как живешь? – спросил он, снова погружаясь в тесное кресло.- Да вот – как видишь,- ответил Лев.- Сейчас будет чай. Если ты голоден, у меня есть колбаса.Серафим отказался, обстоятельно высморкался и заговорил о Берлине.- Перещеголяли Америку,- сказал он.- Какое движение на улицах. Город изменился чрезвычайно. Я, знаешь, приезжал сюда в двадцать четвертом году.- Я тогда жил в Праге,- сказал Лев.- Вот как,- сказал Серафим.Молчание. Оба смотрели на чайник, точно ожидая от него чуда.- Скоро закипит,- сказал Лев.- Возьми пока этих карамелек.Серафим взял, у него задвигалась левая щека. Лев все не решался сесть: сесть значило расположиться к беседе,- он предпочитал стоять или слоняться между кроватью и столом. На бесцветном ковре было рассыпано несколько хвойных игл. Вдруг легкое шипение прекратилось.- Потух немец,- сказал Серафим.- Это мы сейчас,- заторопился Лев,- это мы сейчас.Но спирта в бутылке больше не оказалось. “Какая история… Я, знаешь, попрошу у хозяйки”.Он вышел в коридор, направляясь в сторону хозяйских апартаментов. Идиотство. Знал, что нужно купить… Дали бы в долг. И забыл. Он постучал в дверь. Никого. Ноль внимания, фунт презрения. Почему она вспомнилась, эта школьная прибаутка. Постучал еще раз. Все темно. Ушла. Он пробрался к кухне. Кухня была предусмотрительно заперта.Лев постоял в темном коридоре, думая не столько о спирте, сколько о том, какое это облегчение побыть минуту одному и как мучительно возвращаться в напряженную комнату, где плотно сидит чужой человек. О чем говорить? Статья о Фарадее в старом номере немецкого журнала. Нет, не то. Когда он вернулся, Серафим стоял у этажерки и разглядывал потрепанные, несчастные на вид книги.- Вот история,- сказал Лев.- Прямо обидно. Ты ради Бога прости. Может быть…(Может быть, вода была на краю кипения? Нет. Едва теплая.)- Ерунда,- сказал Серафим.- Я, признаться, небольшой любитель чаю. Ты что, много читаешь?(Спуститься в кабак за пивом? Не хватит, не дадут. Черт знает что, на конфеты ухлопал, на елку.)- Да, читаю,- сказал он вслух.- Ах, как это неприятно, как неприятно. Если бы хозяйка…- Брось,- сказал Серафим.- Обойдемся. Вот, значит, какие дела. Да. А как вообще? Здоровье как? Здоров? Самое главное – здоровье. А я вот мало читаю,- продолжал он, косясь на этажерку.- Все некогда. На днях в поезде мне попалась под руку…Из коридора донесся телефонный звон.- Прости,- сказал Лев.- Ешь,- вот тут сухари, карамели. Я сейчас.- Он поспешно вышел.- Что это вы, синьор?- сказал в телефон голос Лещеева.- Что это, право? Что случилось? Больны? Что? Не слышу. Громче. “Непредвиденное дело,- ответил Лев.- Я же передавал”. “Передавал, передавал. Ну что вы, действительно. Праздник, вино куплено, жена вам подарок приготовила”. “Не могу,- сказал Лев.- Мне очень самому…” “Вот чудак! Послушайте, развяжитесь там с вашим делом,- и мы к вам. Фуксы тоже здесь, Или, знаете, еще лучше, айда к нам. А? Оля, молчи, не слышу. Что вы говорите?” “Не могу, у меня… Одним словом, я занят”. Лещеев выругался. “До свидания”,- неловко сказал Лев в уже мертвую трубку.Теперь Серафим разглядывал не книги, а картину на стене.- По делу. Надоедливый,- проговорил морщась Лев.- Прости, пожалуйста.- Много у тебя дел?- спросил Серафим, не сводя глаз с олеографии, изображавшей женщину в красном и черного, как сажа, пуделя.- Да, зарабатываю, статьи, всякая всячина,- неопределенно ответил Лев.- А ты,- ты, значит, ненадолго сюда?- Завтра, вероятно, уеду. Я и сейчас к тебе ненадолго. Мне еще сегодня нужно…- Садись,- что же ты…Серафим сел. Помолчали. Обоим хотелось пить.- Насчет книг,- сказал Серафим.- То да се. Нет времени. Вот в поезде… случайно попалась… От нечего делать прочел. Роман. Ерунда, конечно, но довольно занятно, о кровосмесительстве. Ну-с…Он обстоятельно рассказал содержание. Лев кивал, смотрел на его солидный серый костюм, на большие гладкие щеки, смотрел и думал: “Неужели надо было спустя десять лет опять встретиться с братом только для того, чтобы обсуждать пошлейшую книжку Леонарда Франка?Ему вовсе не интересно об этом говорить, и мне вовсе не интересно слушать. О чем я хотел заговорить? Какой мучительный вечер”.- Помню, читал. Да, это теперь модная тема. Ешь конфеты. Мне так совестно, что нет чаю. Ты, говоришь, нашел, что Берлин очень изменился. (Не то. Об этом уже было.)- Американизация,- ответил Серафим.- Движение. Замечательные дома.Пауза.- Я хотел спросить тебя,- судорожно сказал Лев.- Это не совсем твоя область, но вот – здесь, в журнале… Я не все понял. Вот это, например. Эти его опыты.Серафим взял журнал и стал объяснять. “Что же тут непонятного? До образования магнитного поля,- ты знаешь, что такое магнитное поле? – ну вот, до его образования существует так называемое поле электрическое. Его силовые линии расположены в плоскостях, которые проходят через вибратор. Заметь, что, по учению Фарадея, магнитная линия представляется замкнутым кольцом. Между тем как электрическая всегда разомкнута,- дай мне карандаш,- впрочем, у меня есть,- спасибо, спасибо, у меня есть”.Он долго объяснял, чертил что-то, и Лев смиренно кивал. О Юнге, о Максвелле, о Герце. Прямо доклад. Потом он попросил стакан воды.- А мне, знаешь, пора,- сказал он, облизываясь и ставя стакан обратно на стол.- Пора.- Он вынул откуда-то из живота толстые часы.- Да, пора.- Что ты, посиди еще,- пробормотал Лев, но Серафим покачал головой и встал, оттягивая книзу жилет. Его взгляд снова уставился на олеографию: женщина в красном и черный пудель.- Ты не помнишь, как его звали?- сказал он, впервые за весь вечер непритворно улыбнувшись.- Кого? – спросил Лев.- Помнишь,- Тихотский приходил к нам на дачу с пуделем. Как звали пуделя?- Позволь,- сказал Лев.- Позволь. Да, действительно… Я сейчас вспомню.- Черный такой,- сказал Серафим.- Очень похож. Куда ты мое пальто… Ах, вот. Уже.- У меня тоже выскочило из головы,- проговорил Лев.- В самом деле, как его звали?- Ну, черт с ним. Я пошел. Ну-с… Очень был рад тебя повидать…- Он ловко, несмотря на свою грузность, надел пальто.- Провожу тебя,- сказал Лев, доставая свой потасканный макинтош.Оба одновременно кашлянули, это вышло глупо. Потом молча спустились по лестнице, вышли на улицу. Моросило.- Я на унтергрунд. Но как все-таки его звали? Черный, помпоны на лапах. Вот удивительно… Память тоже.- Буква “т”,- отозвался Лев,- это я наверное помню. Буква “т”.Они перешли наискось на другую сторону улицы.- Какая мокрядь,- сказал Серафим.- Ну-ну… Так неужели мы не вспомним? На “т”, говоришь?Свернули за угол. Фонарь. Лужа. Темное здание почтамта. Около марочного автомата стояла, как всегда, нищая старуха. Она протянула руку с двумя коробками спичек. Луч фонаря скользнул по ее впалой щеке, под ноздрей дрожала яркая капелька.- Прямо обидно,- воскликнул Серафим.- Знаю, что сидит у меня в мозговой ячейке, но невозможно добраться.- Как ее звали, как ее звали,- подхватил Лев.- Действительно это нелепо, что мы не можем… Помнишь, она раз потерялась, Тихотский целый час стоял в лесу и звал. Начинается на “т”, наверное.Дошли до сквера. За сквером горела на синем стекле жемчужная подкова – герб унтергрунда. Каменные ступени, ведущие в глубину.- Ну, ничего не поделаешь,- сказал Серафим.- Будь здоров. Как-нибудь опять встретимся.- Что-то вроде Тушкана… Тошка… Ташка…- сказал Лев.- Нет, не могу. Это безнадежно. И ты будь здоров. Всех благ.Серафим помахал растопыренной рукой, его широкая спина сгорбилась и скрылась в глубине. Лев медленно пошел обратно,- через сквер, мимо почтамта, мимо нищей… Вдруг он остановился. В памяти, в какой-то точке памяти, наметилось легкое движение, будто что-то очень маленькое проснулось и зашевелилось. Слово еще было незримо,- но уже его тень протянулась – как бы из-за угла,- и хотелось на эту тень наступить, не дать ей опять втянуться. Увы, не успел. Все исчезло,- но, в то мгновение, как мозг перестал напрягаться, снова и уже яснее дрогнуло что-то, и, как мышь, выходящая из щели, когда в комнате тихо, появилось, легко, беззвучно и таинственно, живое словесное тельце… “Дай лапу, Шутик”. Шутик! Как просто. Шутик…Он невольно оглянулся, подумал, что Серафим, сидя в подземном вагоне, тоже, быть может, вспомнил. Жалкая встреча.Лев вздохнул, посмотрел на часы и, увидя что еще не поздно, решил направиться к дому, где жили Лещеевы,- похлопать в ладони, авось отопрут.

Источник: http://nabokov-lit.ru/nabokov/rasskaz/vstrecha.htm