Press "Enter" to skip to content

Лена Кирочко-Мюрей (Lena Kirochko-Мurray): Жизнь в творчестве

От редактора.

Уже более пяти лет в цикле о культурологии я веду программу о Пабло Пикассо и художниках-вундеркиндах. Подобно математике и музыке, в искусстве тоже есть сверходаренные дети; Пикассо был одним из них. Программы свои я строю в форме интерактивного рассказа, дополненного вкраплением визуальных, музыкальных и видео «иллюстраций». И вот, прошлым октябрем, в десятый раз отслеживая видеоролик британского канала, где биографию художника дополняют комментариями историки и художники, я неожиданно узнаю лицо женщины на экране. Причем лицо, которое я видела совсем недавно. Закончив лекцию и добравшись домой, я села за компьютер и, как говорят в нашей стране: «Бинго!». Лена Мюрей смотрела на меня со страницы соцсети Фейсбука. Только на днях я пыталась попасть на Ленину домашнюю выставку с одной из своих знакомых. Я, конечно, немедленно написала Лене о видеорепортаже, о котором она по скромности совершенно забыла, и взяла с нее обещание дать нам интервью. И вот наконец в этом месяце нам удалось встретиться.

– Лена, давайте начнем сначала. Где Вы росли, учились, как стали художником?

– Я родилась в Ленинграде в 1970-м году. Мама – ленинградка в третьем поколении, а папа из Кишинева. Папа, сын профессора Молдавской литературы Кишиневского Университета, окончивший школу с золотой медалью, приехал учиться в Технологический Институт и там встретил маму. По специальности мои родители химики. И папа и мама образованные и начитанные люди, а я единственная дочь. Поэтому пытались дать как можно больше в плане разностороннего образования. Было и плаванье, и фигурное катание, музыкальная и английская школы. Вот только рисования в детстве не было, никто особых склонностей не заметил, а может их тогда и не было. У меня очень хороший слух и пела я, можно сказать, с пеленок. Поэтому в детском саду учительница музыки меня сразу выделила и посоветовала родителям отдать меня в музыку, после чего последовали годы музыкальной школы по классу фортепьяно, сольфеджио, хоровое пение, хождение на концерты в филармонию и так далее. Кстати, музыку я до сих пор обожаю, особенно период Барокко. И, мне кажется, что музыка, математика и изобразительное искусство сильно связаны между собой.

Растили меня, я бы сказала, по-советски или по-еврейски, убеждали в необходимости все время работать, никакого телевизора, учиться, познавать все и вся, читать как много больше, убирать свою комнату, мыть посуду, ходить в магазин, стирать руками и далее по списку. Но, главное, все делать хорошо, или по крайней мере очень стараться. Моя бабушка Густа Израилевна, чудом спасшаяся как от немцев, так и от Сталинских репрессий, говорила, что деньги приходят и уходят, а образование у тебя никто никогда не отнимет.

Мне кажется, что я, в отличие, например, от моего мужа, не принадлежу к категории людей с выдающимися способностями в той или иной области, но могу многого добиться усилиями концентрации ума, эмоций и воли. Поэтому школу я закончила с серебряной медалью, получив пятерки даже по тем предметам, которые мне давались с трудом, например, по физике.

После окончания специализированной английской школы я поступила в Ленинградский Государственный Университет на английскую филологию. Но тут началась перестройка, Горбачев открыл нам окно в мир, и я после второго курса с благословения родителей, в возрасте 19 лет уехала в Америку в Нью Йорк.

Отучившись в университете в Колорадо по специальности международные отношения, я оказалась в Нью Йорке, где в ту пору, как грибы, росли компании, ведущие бизнес с Россией, это был 1991 год. Мне сильно повезло, я оказалась в правильном месте в правильное время и около 4 лет отработала в русско-американском бизнесе в компании под названием Белка Интернешнл (в честь собаки Белки, которая первой улетела в космос). Можно написать отдельную историю про 3 года работы, но это был какой-то уникальный жизненный урок, когда ты плаваешь по-кошачьи, а тебя выбрасывают в океан. А мне всего 21 год и я сама в этой стране новый человек, но, как говорится, на ошибках учатся.

За пару лет я заработала довольно большие деньги на торговле с Россией, но очень устала, и, можно сказать, сгорела. А главное, я поняла, что зарабатывание больших денег на самом деле намного легче, чем мне это раньше казалось, и у меня пропал интерес. Поставила цель, достигла желаемого, и поняла, что хочется учиться чему-то другому. В 24 года я добровольно ушла из компании, переехала жить из шумного Манхеттена в тихий район Бруклин Хайтс на берегу реки и какое-то время зарабатывала переводами, в том числе как переводчик-синхронист. И вот в один прекрасный день я шла по улицам своего горда Нью-Йорка и наткнулась на скульптурную школу – студию.

Это был Sculpture Center в районе Лексингтон Авеню и 70-х, там, где я жила до переезда в Бруклин. Меня привлекли большого формата фотографии, с которых студенты лепили скульптурные портреты, что сразу напомнило мне любимого Родена и головы граждан Кале, портреты были очень выразительные. Я записалась на занятия, три раза в неделю по 3 часа, времени, слава богу, у меня теперь было много. И мне крупно повезло, произошла встреча с людьми, которые абсолютно поменяли мою жизнь. В этой малюсенькой студии (в классе умещалось максимум 6 человек) преподавали недавно приехавшие художники-скульпторы из Петербурга и Москвы, Леонид Лерман и Леонид Бренер. Бренер постарше, выпускник Строгановки, а Лерман помоложе выпускник Мухи (ныне Академии Штиглица). Оба довольно известные художники, у которых за плечами настоящая старая Европейская академическая и творческая школа. Для которых жизнь – это искусство, которые могут долго и горячо спорить о плавности или красоте определенной линии, о том, что такое хорошая скульптура, скульптура глубоких глазниц как у Родена или единая гармоничная, как из одного куска греческая статуя. Люди, которые часто вспоминают и цитируют своих учителей, которые в свою очередь учились у самых великих, у Родена и Бурделя еще до революции. Я стала лепить из глины, портреты и фигуры с живой натуры, обнаженной и одетой, я не могла остановиться. Руки тянулись к глине, мозг был задействован на полную катушку, да и эмоции тоже. Как в любом искусстве, сначала осваиваешь азы, пропорции, движение, чтобы скульптура сидела/стояла, не падала, чтобы со всех ракурсов смотрелась красиво, чтобы была убедительная анатомия, и руки/ноги не торчали бы откуда не надо. Людям иногда кажется, что изобразительное искусство – это чистые эмоции, но это совсем не так, тут помимо эмоций очень много логики, математики и рассуждений по определенным алгоритмам, если это так, то это так. Хотя чувственной составляющей никто, конечно, не отрицает. Но, вкратце, вот так я подхватила бациллу изобразительного искусства.

-Расскажите о своей школе Bridgeview? Кто придумал название и почему, как все складывалось. Ваша школа одна из самых успешных в Нью Йорке, как вам это удалось? Ведь наверняка была конкуренция со стороны местных художественных школ? 

– Идея школы выкристаллизовалась сама собой, как-то естественно. Хотя, в американских условиях, между тем, что было задумано и тем, что стало – большая разница. Когда я в 23 года начала учиться скульптуре у Бренера и Лермана, через них я узнала много других Нью Йоркских художников, которые работали, выставлялись, преподавали, но все ностальгировали о настоящей серьезной, глубокой школе, которой в Америке на тот момент не было, да нет ее и сейчас, в принципе. Им хотелось учить, передавать уникальные знания, которые они получили от своих учителей в условиях СССР, когда при всей жесткости и пропагандистской атмосфере, Европейская традиция из предыдущих веков, все-таки не была прервана, возможно видоизменена, но не прервана. Эти художники часто собирались, пили вино и говорили о том, как бы хорошо создать что-то подобное здесь. И тут появилась я, их ученица и поклонница и сказала, а почему бы нет. Кстати, на тот момент у меня за плечами было второе образование, диплом Магистра Бизнес Администрации в области финансов из университета Джонс Хопкинс, которое я ни с того ни с сего решила получить дополнительно к первому.

Мне всегда была интересна экономика и, несмотря на любовь к прекрасному, я люблю и умею заниматься финансами. В Манхеттене помещение нам было не осилить, а через речку, в Бруклине или Квинсе – вполне. В голову приходили разные названия, кто-то предлагал что-то более русское, например имя скульптора Трубецкого, но потом все согласились что Бриджвью, школа у моста – идеальное название, без претензий, но красивое (а где бы мы не находились через реку от Манхеттена, какой-то из мостов всегда рядом). К тому же все основатели школы, в основном евреи, почти как в анекдоте (Шерман, Лерман, Герман, Бренер и другие), не считали и не называли себя русскими художниками, скорее европейскими. Школа открыла свои двери в здании бывшей печатной фабрики Нью Йоркской газеты Стар в районе Квинса под названием Лонг Айленд Сити рядом с видом на Квинсборо мост. Здания, к слову уже нет, его снесли 10 лет назад, а школа уже два раза переезжала, но не далеко, мы все у того же моста.

Открылись 20 сентября 2001 года, через неделю после трагедии 11 сентября. Несмотря на это, на открытие пришло много народу. Школа задумывалась как некий ускоренный вариант академической программы по двум направлениям, живопись и скульптура. Благо Нью Йорк в то время был полон художниками с академической школой, причем со всех концов бывшего СССР. Леся Декеремеджхи и ныне покойный Виталий Патров представляли Киев и Одессу (академия и училище им. Грекова), Леонид Лерман и Дмитрий Герман – Ленинградскую Муху, Леонид Бренер – Московскую Строганавку, Ася Додина и Анна Рочегова – Суриковский Институт. Потом добавились Борис Куликов из Ленинградского Института Театра и Кинематографии, а также Полина Осначук и Феликс Шерман, оба театралы. Школа не была рассчитана на детей, а скорее на взрослых. Но так получилось, что детские и юношеские классы оказались более востребованы и сегодня в школе из 200 учеников 150 дети и подростки. Программа, безусловно, тоже сильно изменилась, так как найти желающих на серьезное академическое обучение, которое занимает минимум 3-4 года, с рисунком, анатомией, композицией в Америке довольно трудно. Но, тем не менее, все элементы этих дисциплин у нас присутствуют.

Студенты выходят с определенным неплохим уровнем, многие получают 100% сколаршип в институты, занимают первые места в конкурсах и поступают без проблем в школы-магниты, где надо сдавать художественный экзамен. В 2005 и 2006-м годах школа проводила месячное обучение своих студентов в Петербургской Академии Художеств, после чего два студента остались там учиться, успешно защитили дипломы, вернулись в Америку и теперь преподают здесь – один скульптор Джим Сондоу, другой живописец Илья Мирочник. Илья пришел к нам в возрасте 12 лет, после Академии вернулся к нам уже преподавателем, а в настоящее время работает профессором на полной ставке в одном из лучших американских художественных институтов – Ринглинг Колледже во Флориде. Дает мастер классы по всей Америке и в Европе.

Что касается конкуренции, то, безусловно, она была и есть, но у нашей школы свое лицо и для Америки своя, абсолютно уникальная программа. Мы держим свою линию более серьезного, глубокого и вдумчивого изучения искусства, даже если это самые маленькие дети. Начинаем обучать, или скорее направлять с 7 лет, дети сидят за мольбертами два часа, тихо и увлеченно работают в группах по 6 человек. С каждым работаем индивидуально, исходя из его способностей, ничего не делаем хором, практически никаких проектов, каждый должен проявить себя сам в меру своих способностей и интересов. Этим мы противопоставляем себя типичным американским заведениям. При этом наша школа совсем не снобская, приходят все, кто хочет и большинство ходит с первого класса до последнего. Кроме того, учителя у нас очень разные. Все имеют крепкую классическую школу, но многие работают как современные и даже концептуальные художники, поэтому мы стараемся избегать категоричности. В Америке сегодня много школ и даже институтов одного направления, часто это направление художника-основателя или группы основателей – приверженцев какого-то одного направления, а у нас этого нет.

Жизнь в Нью Йорке становится все дороже и дороже, и многие школы-студии закрылись, но мы живем и растем уже 18 лет. К сожалению, скульптуры мы лишились, так как скульптурная мастерская – это очень дорогое удовольствие, а скульптура в том виде, как мы ее учим и представляем, практически умерла, но мы, к счастью, кое-что успели. Кроме того, каждое лето наша школа выезжает с учениками во Францию, на пленэр и на экскурсии, эти поездки пользуются огромным успехом и для многих детей абсолютно меняют их жизнь.

– Лена, ну теперь, самое интересное в нашей истории, как вы попали в биографический эпизод о Пикассо британского канала телевидения?

– На передачу меня пригласили совершенно случайно, даже не знаю почему именно меня. Скорее всего нашли информацию про мою школу в Нью Йорке и рисунки детей, навеянные работами Пикассо. Вероятно, создателям передачи хотелось представить Пикассо не только в историческом плане (там выступают искусствоведы и исследователи его жизни и творчества), но и в том плане, что по прошествии 100 лет, Пикассо оказывает огромное влияние на искусство и на обучение, особенно детей. Ведь недаром знаменита его фраза о стремлении рисовать как ребенок в зрелом возрасте.

– Лена, вы художник реалист, в моем понимании, почти классицист. У Вас в работах неизменно чувствуется крепкая реалистическая школа живописи, манера импрессионистичная, вы в этой манере работаете много лет. А Пикассо – бунтарь, художник загадочный, разный, почему именно Пикассо?

– Безусловно, у меня очень академическая школа. Помимо занятий в Америке у художников из бывшего СССР, я также отучилась в Академии Художеств, куда приехала уже из Америки, понимая, что мне это нужно и что грамота (рисование, понимание формы и цвета) преподается там очень хорошо и в комплексе. А главное, там ничего не мешает, не отвлекает. Академия Художеств на берегах Невы – это как уникальный остров, отцепившийся от материка. Она живет своими традициями и, хорошо это или плохо, но умудряется не поддаваться современным веяниям. Других таких мест в мире больше не осталось. И, кстати, искусство 20 века, Матисса и Пикассо, там очень любят, но считают, что, как и в случае с Пикассо и Матиссом, сначала надо выучить ноты. Пикассо, мне, безусловно, интересен, особенно его голубой и розовый периоды, а также кубизм времен сотрудничества с Браком. Все эти работы очень продуманные, глубокие, на них можно смотреть бесконечно и учиться, причем на его кубизме можно даже постигать основы анатомии для художников. Пикассо мне очень интересен как художник – авангардист, который сам сказал, что настоящее большое искусство закончилось во время раннего Ренессанса, то есть до Микеланджело, я думаю точно так же. Я, как художник и человек, со своим уникальным генотипом, как каждый из нас, могу делать только то, что мне близко, через себя, как говорится, не перепрыгнешь. Мне наверно ближе искусство живой дрожащей руки, и не потому что оно мне больше нравится, а потому что у меня такая рука. Но это не мешает мне восхищаться теми, кто делает что-то совсем другое. Главное, чтобы это было интересным и глубоким, а не поверхностным и сиюминутным.

– Лена, я знаю Ваш муж тоже художник, и тоже реалист. А здорово работать вдвоем бок о бок под одной крышей? Или наоборот, это создает проблемы?

– Это так, с Джоном я познакомилась на его персональной выставке более 20 лет назад. Причем сначала я увидела его работы и меня в них что-то зацепило, а потом его самого. Трудно ли жить двум художникам? Если их художественные идеалы близки, то совсем нет. Всегда хорошо иметь вторую пару глаз, для объективности, друг другу что-то подсказать, посоветовать. А кроме того у художников, как правило, и в жизни общие интересы. У нас не возникает споров, как провести отпуск, куда поехать, что посмотреть и даже где, когда, что и за сколько денег съесть. Для нас главное другое, поэтому жить вместе довольно легко. Иногда, конечно, конфликтуем, но скорее по вопросам кто и когда должен наводить порядок в студии и в доме. Кроме того, я, человек серьезно относящийся к музыке, люблю полную тишину в мастерской, не могу мешать одно с другим. А Джон любит врубить Джими Хендрикса по полной, но на помощь приходят наушники. Наше самое сильное культурное различие – это уличная обувь в доме, Джон до сих пор сопротивляется.

– Джон учился реалистической школе живописи здесь, в Америке? Я знаю, что он преподает в художественной школе Коркоран, верно? 

– Джон получил крепкую классическую школу, учился сначала в Балтиморе в Мерилендском Институте Искусств, а потом в самой старинной американской Академии в Филадельфии – Пенсильванская Академия Искусств. Однако, в те годы, как впрочем, и сейчас, даже в этих институтах особо сильно не учили, были отдельные профессора, у которых он научился чему-то, были сильные студенты, у которых тоже можно было что-то перенять. В Филадельфии последние несколько лет вместо посещения занятий в самой Академии Джон учился скульптуре у профессора-грека Анжело Фрадейкиса, который открыл свою студию, видимо в результате разочарования или отсутствия поддержки со стороны Пенсильванской Академии. Потом Джон ездил со мной в Россию, тоже практиковался в Петербургской Академии Художеств, общался с тамошними художниками, перенял у них более свободную манеру письма, ушел совсем от академизма или фотографического реализма.

В Вашингтоне он долго преподавал в Коркоране как почасовик, причем кроме живописи и рисунка вел классы скульптуры. Но после того как Коркоран закрылся как независимый институт и перешел в состав Университета имени Джорджа Вашингтона, преподавательский состав сильно сократили, и он там больше не работает. Преподает в других студиях, в Торпедо Фабрике, Арт Лиге, в Вашингтонской Студио Школе, а также в студии Елоу Барн парка Глен Эко. Изредка дает классы в нашей студии в Сильвер Спринг, а также частные уроки в Национальной Галерее.

 -Как распределяются обязанности в семье двух художников?

– Обязанности в семье никогда никто строго не расписывал, но как-то само собой все получилось. Так как я директор и единственный администратор школы в Нью-Йорке, а живем мы в Вашингтоне, то у меня много времени уходит на школу. Это звонки и е-мейлы студентов и родителей, работа с педагогами, вся финансовая сторона, маркетинг и планирование. Поэтому с утра я работаю дома, а Джон едет преподавать, либо пишет в мастерской. В мастерской у нас; у него левый угол, у меня правый, поэтому мы друг другу не мешаем. Кроме того, я предпочитаю пленэр и очень люблю писать на улице, он любит больше мастерскую. Домашними делами занимаемся вместе, но туалеты убирает Джон. Деньги зарабатываем оба, Джон в основном преподаванием и продажей работ, я получаю зарплату в школе. Но и Джон со школой мне очень помогает, без него она бы и дня не продержалась.

Когда следующая выставка и как можно на нее попасть?

– В июне 2019 года у нас были очередные дни открытых дверей, где мы приняли сотни посетителей и продали около 18 работ. Сейчас надо создать что-то новое, чтобы было что показать. Поэтому пока не ясно, где и что будет. Но мы оба также выставляемся в галереях. У Джона много работ в галерее МакБрайд в Аннаполисе, а у меня в галерее Роберт Баллард в маленьком городке Вашингтон в Вирджинии. Кроме того, всегда можно позвонить и прийти в студию для частного показа.

-Спасибо, Лена! Всего хорошего и дальнейших творческих успехов вам и Джону!

Be First to Comment

Leave a Reply

Your email address will not be published.