Press "Enter" to skip to content

Грозный месяц август

«Вашингтонский музей русской поэзии и музыки», 1997             

Юлий Зыслин

Юлий Зыслин родился и вырос в Москве. По образованию инженер-физик; кандидат технических наук, изобретатель, поэт и композитор.

Участник и организатор песенных и музыкальных клубов. Многие песни написал на стихи поэтов Серебряного века,  любовь к которым пронес через всю жизнь. В 1997 году открыл на базе привезенных из Москвы материалов «Вашингтонский музей русской поэзии и музыки». Множество раз выступал в Америке с музыкально-поэтическими программами; осуществил 11 программ на русском телевидении США. С 1996 г. проводит Цветаевские костры в Вашингтоне.

В 2003 году в центре Вашингтона усилиями Юлия была  заложена «Аллея русских поэтов»,  ныне – «Вашингтонская аллея русских поэтов, писателей, композиторов и художников». В Америке осуществил более 250 публикаций, выпустил 2 книги прозы, 3 книги стихов и 20 музейных сборников.

Обладатель золотой медали Музея Цветаевой (Москва) за вклад в цветаеведение. Член Совета Мандельштамовского общества в Москве.

6 октября 2019 года состоится 24 Цветаевский костёр, где будет отмечаться 125-летие Анастасии Цветаевой.

Тел. 1-301-942-2728
museum@zislin.com
www.museum.zislin.com


Грозный месяц август. То невиданная жара, то огромные наводнения. В его названии слышатся отголоски веков, империй и королевств…

В большинстве справочников скупо даётся:

«Август – восьмой месяц года». И всё.

А вот у Владимира Даля по поводу августа сказано:

«Август – каторга, да после будет мятовка».

«Август – собериха или припасиха».

«Мужику в августе три заботы: и косить, и пахать, и сеять».

Для русской же поэзии август – это время прощания со своими поэтами, время их погребения и поминания:

            – 5 августа после участия в тушении пожара умер в эмиграции Саша Черный (Ла-Лаванду, Франция, 1932 г.);

            – 7 августа  скончался Александр Блок от отчаяния и разочарования в революции, которую поначалу приветствовал (Петроград, 1921 г.);

             – 11 августа, в Крыму (Коктебель), от голода и болезни умер Максимилиан Волошин (1932 г.);

             – 25 августа большевики расстреляли Николая Гумилёва (пригород

Петрограда, 1921 г.);

             – 26 августа в эмиграции, в доме престарелых, скончался Георгий Иванов (Йер-ле-Пальмье, Франция, 1958 г.);

             – Замкнула этот погребальный ряд, этот какой-то антипоэтовский месяц, Марина Цветаева, которая 31 августа 1941 года повесилась в Елабуге.

             Борис Пастернак тоже примерялся к августу («назначал себя, – как говорила Ахматова, и продолжала. – Но этого любимца богов увёл с собою, уходя, неповторимый май 60-го года...»).

            Гумилёвская дата смерти (25-е августа 1921 года) – наиболее вероятна, но не исключено, что он был казнён несколькими днями позже, т.е. ближе к 31-му числу – цветаевскому, гибельному.

            И поэтическая Вселенная содрогнулась…

 Вообще, когда уходят из жизни большие поэты, мировое интеллектуальное пространство как-то деформируется и тускнеет.

            Что-то мистическое видится мне в близости августовских дат смерти Гумилёва и Цветаевой, хотя их и разделяет 20 лет. Какое-то родство душ, может быть, и было. Оба они лирические стихи считали катастрофой для поэта. Например, Марина Цветаева в письме П.П. Сувчинскому* от 4 сентября 1926 года писала: «Лирическое стихотворение – катастрофа… Жесточайшая саморасправа… Из лирического стихотворения я выхожу разбитой».

Можно также вспомнить, что в парижском докладе Марины Цветаевой 1932 года «Искусство при свете совести» даже содержался раздел «Состояние творчества есть состояние наваждения». Созвучные мысли, высказал и Николай Гумилёв в статье «Читатель»: «…поэт в минуты творчества должен быть обладателем какого-нибудь ощущения, до него не осознанного и ценного. Это рождает в нём чувство катастрофичности (выделено мною. – Ю.З.), ему кажется, что он говорит своё последнее и самое главное, без познания чего не стоило земле и рождаться». (Кстати цветаевская мысль о «саморасправе» была близка и Ахматовой). Гумилёва и Цветаеву роднило и отношение к Пушкину. Николай Гумилёв в своих критических работах, анализируя и разбирая современную ему поэзию,  упомянул Пушкина 35 раз. А «Мой Пушкин» Марины Цветаевой давно стал бриллиантом поэтической прозы. Она однажды в письме критику А.В. Бахраху от 25 июля 1923 г. предположила, что Пушкин дружил бы с ней: «Дорогой Пушкин! Он бы меня никогда не любил…, но он бы со мной дружил до последнего вздоха».

Профессор Омри Ронен (Мичиганский университет) обратил внимание на сходство некоторых взглядов Цветаевой и Гумилёва («Звезда», 2001, №9). Вот, например, Цветаева рассуждает: « …Поэзия и все так называемые изящные искусства – это те же грозные, чудесные явления природы… Но земля тоже работает, французское “la terre en travail” (французское «земля в труде», то есть «в родовых муках»). А само рождение – не работа?». О. Ронен пишет: «Земля, природа и плоть изнемогают в труде, «рождая орган для шестого чувства», – так думал и Гумилёв».          

Петербуржец Гумилёв и москвичка Цветаева не были равнодушны к творчеству друг друга, вопреки или, наоборот, благодаря вечному соперничеству двух столиц – Москвы и Петербурга.

            Николай Степанович был старше Марины Ивановны на 6,5 лет. Они не были знакомы. К моменту выхода в свет в конце октября 1910 года (т.е. чуть более 100 лет тому назад) её первой поэтической книжки «Вечерний альбом», он уже издал три книги стихов (третья – «Жемчуга» вышла в апреле того же года), печатался у Брюсова в журнале «Весы», начал выпускать в Париже свой литературный журнал «Sirius», сотрудничал в легендарном Петербургском журнале «Аполлон». Он внимательно обозревал поэтический горизонт России, поэтому в область его анализа попала эта первая цветаевская книжка, в которой было 111 стихотворений. Цветаева издала её за свой счёт и «свезла все 500 книжек на склад, в Богом забытый магазин Спиридонова и Михайлова». Она жаждала оценки своих стихов, ждала отзывов. И они последовали – от В. Брюсова, М. Волошина, Н. Гумилёва, М. Цетлина (Амари), М. Шагинян.

            Первым отозвался Максимилиан Волошин, которому ей удалось подарить книжку уже 1 декабря 1910 года. Он даже пришёл в её дом в Трехпрудном переулке. История этой встречи и последующей дружбы поэтов хорошо известна. Поначалу они посвятили друг другу по нескольку стихотворений. В одном Волошинском «К Вам душа так радостно влекома!..» прозвучал восторг от прочитанного («Ваша книга странно взволновала – / В ней сокрытое обнажено, / В ней страна, где всех путей начало, / Но куда возврата не дано»).

В его рецензии под названием «Женская поэзия» («Утро России», 1910, № 323) отмечено, что «автор владеет стихом, …четкой внешностью внутреннего наблюдения, импрессионистической способностью закреплять текущий миг». Однако здесь же сказано: «Это очень юная и неопытная книга. …Многие стихи… могут вызвать улыбку».          

В целом, всё же положительная оценка опытного поэта и критика – налицо (Волошин был старше Цветаевой на 15 лет).

Конечно, он и впоследствии следил за творчеством Марины Цветаевой. Вот что он написал о ней в 1917 году в черновике (плане) статьи «Голоса современных поэтов», посвящённой, кроме М. Цветаевой, И. Анненскому, А. Ахматовой, О. Мандельштаму, Н. Гумилёву, С. Парнок:

«То голос разумного дитя, то мальчишеский ломающийся и дерзкий, то с глубокими национальными и длинными бабьими нотами».

Хочется подчеркнуть (выделить) Волошинские слова: «ЧУДО, ДЕРЗКИЙ (голос), ГЛУБОКИЕ (ноты)».

            Но вернемся к Гумилёву. Он внимательно прочитал книгу Цветаевой. В рецензии, опубликованной в журнале «Аполлон» (№№4, 5 за 1911 г.), где разбираются сборники 20 поэтов, в том числе, кроме М. Цветаевой, И. Северянина, Д. Святополк-Мирского, С. Клычкова, Эллиса, Б. Лившица, И. Эренбурга, написано буквально следующее (подчеркну сразу важные слова этого отзыва):

«Марина Цветаева (книга «Вечерний альбом») внутренне талантлива, внутренне своеобразна. Пусть её книга посвящается “блестящей памяти Марии Башкирцевой**”, эпиграф взят из Ростана***, слово “мама” почти не сходит со страниц. Всё это наводит только на мысль о юности поэтессы, что и подтверждается её собственными строчками-признаниями. Многое ново в этой книге: нова смелая (иногда чрезмерно) интимность; новы темы, например детская влюблённость; ново непосредственное, бездумное любование пустяками жизни. И, как и надо было думать, здесь инстинктивно угаданы все главнейшие законы поэзии, так что эта книга – не только милая книга девических признаний, но и прекрасных стихов».

Таким образом, Николай Гумилёв обнаружил и отметил у начинающего поэта Марины Цветаевой талант, своеобразие, новизну, владение законами поэзии и интимность. Последняя особенность, в свою очередь, шокировала Валерия Брюсова.

            Конечно, её задело то, что все, как она говорила «литературные прокуроры», отмечали детскость её тематики (например, как сказано у Гумилёва: «детская влюблённость», «любование пустяками жизни», «девические признания»…). На это, завершая свою вторую книгу стихов «Волшебный фонарь», изданную в конце 1912 года, она ответит такими строками:

            Для того я (в проявленном – сила)

            Всё родное на суд отдаю,

            Чтобы молодость вечно хранила

            Беспокойную юность мою.

Это была принципиальная позиция, которую Марина Цветаева изложила в предисловии к своей третьей книге «Из двух книг» (1913 г.):

«Всё это было. Мои стихи – дневник, моя поэзия – поэзия собственных имён.

…Мне хочется крикнуть всем ещё живым:

Пишите, пишите больше! Закрепляйте каждое мгновение, каждый жест, каждый вздох! Но не только жест – и форму руки, его кинувшей; не только вздох – и вырез губ, с которых он, легкий, слетел. Не презирайте «внешнего»! Цвет ваших глаз так же важен, как их выражение… Записывайте точнее! Нет ничего не важного!».

Е.Б. Коркина, составитель книги «Марина Цветаева. Стихотворения и поэмы» (Большая серия «Библиотеки поэта», Издание третье, СП, Ленинградское отделение, 1990), характеризует в своём предисловии к этой книге такие взгляды Цветаевой на творчество: «По духу это совершенно акмеистская “программ”». А ведь одним из отцов и страстным пропагандистом литературного течения «акмеизм» являлся как раз Гумилёв. Почему же ему не понравилась вторая книга Цветаевой? Может быть, как Брюсову (так ей казалось) «из зависти – критика». А может быть, из ревности к акмеизму Цветаевой: ведь это новое течение в русской поэзии он с Сергеем Городецким вскоре и  провозгласил; ведь он похвалил её первую книгу стихов, а она не пришла к нему, как к учителю, на поклон. Он же так любил учить и наставлять своих подопечных. По словам его ученицы, Иды Наппельбаум, он «правил сурово, надменно и прямо». Да ещё она посвятила свою новую книгу своему мужу Сергею Эфрону. А ведь все цветаевские признаки, отмеченные им в первой рецензии, явно присутствуют и в её второй книге.

Что же Гумилёв написал о книге «Волшебный Фонарь» в своём обзоре, опубликованном в журнале «Аполлон», 1912, №5?

 Сначала идет фраза за здравие: « Первая книга Марины Цветаевой «Вечерний альбом» заставила поверить в неё…». А далее – полное отторжение, высказанное с разочарованием, сарказмом и раздражением. Тут, видите ли, и «подделка», и «повторение тем», и «бледность», и «сухость», и «воспоминания о воспоминаниях». Он пишет: «Стих уже не льётся весело и беззаботно, как прежде; он тянется и обрывается, в нём поэт умением, увы, ещё слишком недостаточным, силится заменить вдохновение. Длинных стихотворений больше нет – как будто не хватает дыхания. Маленькие – часто построены на повторении или перефразировке одной и той же строки». Во второй книге Цветаевой Гумилёв не стал вникать в специфику стиля поэта, не выловил зёрна её ритмики и оркестровки, которые проросли в будущем её творчестве. К сожалению, он не обнаружилу неё «жар души», который  так ценил у Лермонтова. Мы-то теперь знаем, что их можно поставить рядом по горению души, по «строю души». И не зря же, наверное, Марина Цветаева именно Лермонтова переводила на французский язык в свои зрелые годы. Гумилёв не услышал и её лирический голос, хотя сам был уже автором «Баллады» («Пять коней подарил мне мой друг Люцифер…»), «Жирафа», «Волшебной скрипки», «Ты помнишь дворец великанов…».

Если первую книжку Марины Цветаевой Гумилёв, может быть, даже перехвалил, то во второй он как-то не заметил такие замечательные «взрослые» её стихи, как «Мы с тобою лишь два отголоска…», «Осень в Тарусе», «Жар-птица», «Юнге», «Декабрь и январь», «Домики старой Москвы»… Не откликнулся он также и на трепетный звон лирической цветаевской струны. А она к этому времени, несмотря на все уколы критики и отсутствие популярности, осознала уже себя поэтом. В 1913 году в стихотворении «Моим стихам, написанным так рано…» ею провозглашено: «Моим стихам, как драгоценным винам, / Настанет свой черед».

Конечно, этот «черед» настал не скоро, но он, наконец, настал как фейерверк и триумф. Даже царственная Анна Ахматова уже в конце 50-х годов прошлого века говаривала: «Сегодня царствует Марина».

Всё же Гумилёв не отказал себе в удовольствии высказать надежду на будущее поэта, ведь он и сам по поводу своей второй книги «Романтические цветы» прочёл не так давно следующее: «Теперешняя его книга – лишь преддверие, лишь обещание, к которому, впрочем, стоит прислушаться; настоящее же творчество поэта ещё впереди» (В.Гофман, «Русская мысль»,1908, № 7, отд. III).

И вот онпишет: «Говорят, что у молодых поэтов вторая книга обыкновенно бывает самой неудачной. Будем рассчитывать на это…». В последнем он не ошибся. Цветаева во всем мире признана теперь одним из самых ярких поэтов-новаторов ХХ века.

Кстати, Владислав Ходасевич тоже покритиковал «Волшебный фонарь», рассматривая эту книгу в общем ряду известных поэтов того времени.

О дальнейших впечатлениях Гумилёва от творчества Марины Цветаевой после 1912 года и до его смерти в 1921 году ничего не известно.

Можно отметить здесь еще одно упоминание имени Цветаевой соавтором Гумилёва по акмеизму и коллегой по Петербургскому «Цеху поэтов» Сергеем Городецким. Об этом с возмущением писал Сергей Эфрон в письме к своей сестре Вере, видимо, поклоннице Гумилёва (любил стихи Гумилёва и чешский друг Эфрона и предмет страстного увлечения его жены Константин Родзевич): «…Твой Гумилёв – болван, так же как Сергей Городецкий. С[ергей] Г[ородецкий] поместил в «Речи» статью о женщинах-поэтах, в которой о М.Ц. отзывается как … да не хочу повторять глупости!»  Эта статья под названием «Женское рукоделие» была напечатана в газете «Речь» даже чуть раньше второй рецензии Гумилёва. В ней Городецкий иронизировал по поводу «женских» и «ребяческих», как он выразился, «причуд» Цветаевой, в некоторых стихах которой «есть отрава вундеркиндства».

            Марина Цветаева, которая определённое время поклонялась своей старшей современнице Анне Ахматовой, рано вкусившей славу. Она  посвящала ей, также как и Александру Блоку, стихи, посылала письма, делала подарки. Марина Цветаева знала, конечно, о печальной  судьбе Николая Гумилёва, первого мужа Ахматовой. И не просто знала, а и переживала это, задавая вопросы Ахматовой:

Где сподручники твои,

Те сподвижники?

            С творчеством Гумилёва она была хорошо знакома и даже легко цитировала их. Она даже читала стихи Гумилёва публично. Например, в письме Пастернаку в 1926 году об этом сказано так: «Борис. А пока вы с Ахматовой говорили обо мне в Москве, я в Лондоне говорила с эстрады тебя и Ахматову. Последовательность: Ахматова, Гумилёв, Блок – Мандельштам, Есенин, Пастернак, я… Слушали изумлённо и – благоговейно… Вроде откровения. Невинно. Трогательно».

В 1931 году Цветаева написала статью «История одного посвящения». Она впервые была опубликована лишь в 1964 году в Англии её другом М. Слонимом.

            Здесь Цветаева, в частности, разбирает стихотворение Гумилёва «Мужик» из сборника «Костёр», вышедшего в 1918 году. Это стихотворение так поразило её воображение, что она, видимо, по памяти, а потому не точно, цитирует уже в 1937 году два его четверостишия (4-е и 6-е) в своём эссе «Пушкин и Пугачёв», даже не называя имени автора стихотворения. В заключение фрагмента о Гумилёве, Цветаева несколько раз обращается как бы непосредственно к самому покойному поэту (Ахматова высоко ценила высказывания Цветаевой о Гумилёве, считая, что это «самое прекрасное, что о нём, до сего дня (2 сентября 1964 г.) написано»):

            «Дорогой Гумилёв, породивший своими теориями стихосложения ряд разлагающихся стихотворцев, своими стихами о тропиках – ряд тропических последователей –

            Дорогой Гумилёв, бессмертные попугаи которого с маниакальной, то есть неразумной, то есть именно попугайной неизменностью повторяют Ваши – двадцать лет назад!- молодого «мэтра» сентенции, так бесследно разлетевшиеся под колёсами вашего же «Трамвая»

            Дорогой Гумилёв, есть тот свет или нет, услышьте мою, от лица всей Поэзии, благодарность за двойной урок: поэтам – как писать стихи, историкам – как писать историю.

            Чувство Истории – только чувство Судьбы».

            Мы видим, что Цветаева хорошознала не только творчество Гумилёва, но и была знакома с его деятельностью путешественника, теоретика стихосложения, учителя. Не забыла она и о его знаменитом стихотворении из сборника «Костёр» – «Заблудившийся трамвай».

            И заключает свои оценки Марина Цветаева такими словами:

«Не “мэтр” был Гумилёв, а мастер: боговдохновенный и в этих стихах уже безымянный мастер, скошенный в самое утро своего мастерства-ученичества, до которого в “Костре” и в окружающем костре России так чудесно – древесно! – дорос».

            В августе принято вспоминать Гумилёва и Цветаеву. Он был расстрелян, она ушла сама. Нас не перестают волновать их творчество, их судьбы, их «переговоры» между собой.

Оба они десятки лет замалчивались по воле советских властей, особенно Гумилёв, за хранение книг и портретов которого можно было и срок получить (и получали, например, Ида Наппельбаум). А ведь он не написал, в отличие от Цветаевой, ни одного антисоветского стихотворения. Николай Гумилёв вернулся к российскому читателю сначала робко в 1986 году (столетие поэта) и шире в последующие годы.

Марина Цветаева издавна была его поклонницей. В 1926 году она написала в письме публицисту П.П. Сувчинскому: «Гумилёв – большой поэт».

На Западе его всегда чтили. О Марине Цветаевой стали писать в США с 1942 года. Первая диссертация о ней тоже была сделана в Америке. В настоящее время в США по цветаевской тематике опубликовано более 600 работ.

museum@zislin.com

Be First to Comment

Leave a Reply

Your email address will not be published.